Просто СегальПеребирая фото со знаменитыми советскими артистами, режиссерами, сценаристами — своими добрыми знакомыми и друзьями, Сегаль упрямится: "Ну что я буду рассказывать об этом… Сегодняшний театр — совсем не тот, что был раньше. Я — человек XX века. Так что теперь уже специализируюсь не на сценариях — на похоронных речах…" Это при нем Русская драма была одним из самых прогрессивных театров Советского Союза, работать с которым стремились лучшие специалисты страны. "Потому, — объясняет завлит, — что у нас был свой художественный почерк, свой способ отражения сегодняшнего дня. Например, мы проводили линию донкихотства — показывали, как люди, страдая от системы, все равно поднимались и шли дальше бороться с ней. Речь шла не о заработках — о воспитании зрителей. Со спектаклей люди уносили что–то с собой в свою жизнь, поэтому успех был оглушительным — за день билеты раскупались на месяц вперед. Зимой мы в 6 утра открывали вестибюль, чтоб стоящие в очереди могли хоть немного погреться, билеты продавали по 4 в одни руки. Когда началась Атмода, мы рассказывали о людях, оказавшихся в совершенно непривычных, перевернутых условиях. Все ж тогда барахтались кто как мог. Потом искусство стало все больше подчиняться коммерции, и театр вошел в эту систему шоу–бизнеса. Что театр — изменились люди, человеческие отношения. Смотрите, теперь мужчины почти не ходят в театр, хотя раньше их было поровну с женщинами, — стали прагматиками, романтика отмирает за ненадобностью. Жизнь меняется, и поэтому вместе с ней меняются времена и нравы — это Сегаль считает неудовлетворительным объяснением. Он уверен в том, что атмосфера формирует человека, и приводит пример времен своей молодости: "Как–то в самом начале учебы в университете один старшекурсник меня задел удивленным вопросом: "Как, ты не читал Бальзака?!" Что означало: мол, никчемный человечишко. После этого я Бальзака перечитал вдоль и поперек. А нынешнее общество понятия не имеет о том, какие у него ценности, ориентиры, каких людей оно должно воспитывать. Если жизнь меняется не в лучшую сторону, ей можно и нужно противостоять. Сегаль знает, что говорит. Как сегодняшняя свобода, так и советская несвобода — понятия глубоко относительные. В условиях так называемой свободы человек, конечно, выбирает наиболее легкий путь — хлеба и зрелищ. Вместо книг и театров — один сплошной шоу–бизнес. Во времена так называемой несвободы отношения между людьми были более человечными, были настоящие писатели, настоящая литература. Хотя тот же успех Русской драмы в каком–то смысле недешево ей обходился. Не зря, например, власти показательно "забыли" поздравить этот прославленный театр в его столетний юбилей в 1983–м. И в то же время коллективу многое позволялось, здесь витал дух либерализма, который поддерживал тогдашний министр культуры ЛР В. Каупож… Поэтому особо смелые сценарии советские драматурги отдавали Сегалю — что наверняка "зарежут" в Москве или Питере, не раз ставилось в Риге. При том что у театра, само собой, был куратор от КГБ, плюс члены ЦК — первые зрители постановок. По воспоминаниям завлита, неформальных отношений у обитателей театра с кураторами не складывалось. Все–таки это была особенная публика, судя хотя бы по ее замечаниям. Например: в 58–м году ставили "Тевье–молочника" и украсили занавес семью птицами. Которые символизировали детей главного героя, разлетевшихся в разные стороны. Проверяющий встрепенулся: 7 — число кабалистическое, уж не проповедуют ли здесь вражьи взгляды? Сошлись на 4 птицах. Актриса на сцене в пеньюаре — нарушение нравственности. Таких примеров море — спектакль про Сократа вообще пришлось приостановить, поскольку его выход совпал с высылкой Солженицына и кое–кто наверху усмотрел в этом крамолу. — Но мы умели обходить запреты, потому что знали, чего хотим, — объясняет специфику тех времен Сегаль. — В Киеве нас однажды хотели снять с гастролей, усмотрев в пьесе неуважительное отношение к сидящим в зале партийным руководителям. Я мог себе позволить возмутиться: это пьеса самого Погодина, которая идет в Москве! От прессы нас, правда, все равно отлучили, но еще один спектакль сыграть разрешили. А был случай: проверяющий отказался читать пьесу за ее антисоветизм, хотя по ней уже шли спектакли и у нас, и в Москве. Спрятался человек, как страус, от непонимания. А там речь шла о председателе колхоза, который купил своим передовикам путевки в круиз на Черное море. И его за это судили. Вот где была показана истинная глупость и бесчеловечность! Сегаль — человек при трех образованиях (юридическое, экономическое и филологическое), однако природа наградила его еще и литературными способностями. Особенного мастерства он достиг в эпистолярном жанре — сколько раз талантливо написанные письма помогали театру, а то и самому КГБ! — Однажды наш куратор по поручению своего генерала принес рукопись. От своего шефа — зампредседателя КГБ в Москве. Тот написал пьесу и загорелся желанием поставить ее обязательно в нашем театре. Перед тем мы с большим успехом гастролировали в Москве, даже милицию конную вызывали для порядка. Пьесу почитал — никакая. Драматургия отсутствует, нет ни сюжетной линии, ни характеров, ни конфликта, язык сухой — одним словом, передовица "Правды". Так и сказал куратору. Тот обомлел — как начальству докладывать? Я вызвался сам изложить свое мнение. Пришли к генералу. Объясняю, что эту пьесу ставить нельзя, она дискредитирует органы. А тот взмолился: "Я тоже так думаю, но что мне делать — сошлет же на Камчатку!" И тогда я предложил написать письму от театра. Автору — не генералу. И написал, что нет у театра столь блистательных актеров, которые могли бы вывести эту замечательную пьесу на достойный уровень. А делать постановку слабой нам бы не хотелось, уж лучше передать ее хорошему московскому театру, где прекрасные актеры высокого уровня. Я–то знал, что московские театры имеют разные выходы наверх и на них влияние "автора" не распространяется. — А вообще много пьес присылали в театр? — Очень, примерно по 300 в год. Качественных среди них крайне мало, но на каждый я был обязан ответить автору. Писали со всех концов страны, скажем, так: "Я устанавливал советскую власть в Якутии, написал про это и предлагаю вам поставить пьесу. Обычно мы сотрудничали с драматургами напрямую. Радзинский, Володин, Рощин — мы заказывали им пьесы или они сами присылали — по–разному. Театр не покупал пьесу — деньги им шли за количество постановок по стране. Сейчас как будто народ взялся писать еще активнее, но интересных драматургов почти совсем нет. Чтоб пьеса настоящая — это редкость, писать человеческие характеры разучились. Как у Чехова, Шукшина. Одни штампы… — А что, классику народ еще переносит? — Это зависит от того, насколько по–новому и интересно для зрителей театр сумеет прочесть хорошо всем известное произведение. Не в смысле всех князей переодеть в спортивные костюмы. Каждый же режиссер по–своему прочитывает пьесу. Скажем, "Анну Каренину" во времена Толстого ставили о бесправном положении женщин — в те времена это была злободневная тема. Сегодня это могла бы быть постановка о равнодушии общества, потому что для нынешних людей это актуально, очень многие сейчас страдают от равнодушия и одиночества. Если правильно расставить акценты, 200–летнюю пьесу сегодняшние зрители будут смотреть как про себя и найдут в ней ответы на свои вопросы. У нас в Русской драме спектакль "На всякого мудреца довольно простоты" шел 12 лет и всегда с большим успехом. — Жаль, что театр отказался от названия "Русская драма", хоть и говорят, что вернули историческое — имени Михаила Чехова. — Никогда он так не назывался — имени Чехова. Я написал книгу об истории театра, в которой собрано множество афиш. Его первое название, дореволюционное, — Второй городской театр (первым был оперный). После революции с 1925 года наш театр стал называться "Товарищество рижский театр русской драмы". По–моему, тоже оно было хорошим брендом. …Разговаривая с Сегалем, легко и совершенно незаметно переносишься во времени — из XXI века то в середину, а то и в начало века прошлого. Вопрос о возрасте знаменитого завлита — по сей день сверхэнергичного, талантливого, обходительного человека — возникает неожиданно. И так же неожиданно обнаруживается, что Зиновию Николаевичу за… Он смеется: "А что вы хотите, я ж воевать пошел с 17 лет. Всю войну прошел на Черноморском флоте матросом — и горел, и тонул, и на Малую землю высаживался. Хорошо сохранился, потому что надо любить себя, а не жалеть. Это разные вещи: когда себя любишь, держишь форму, активно двигаешься. Еще мне публичность помогает — я ж постоянно выступаю и в прессе, и на разных мероприятиях, в последнее время стал постоянным оратором на похоронах, все больше наших ветеранов перемещается на кладбище. Но остающимся в строю я упорно желаю новых счастливых поворотов судьбы — в любом возрасте нужно верить в лучшее…" "Вести Сегодня" № 37. |
